Волжский городской форум.

Красная Каррозия

ПЛАТОНОВ Андрей Платонович (наст. фам. Климентов) [1 сентября (20 августа) 1899, Воронеж — 5 января 1951 года, Москва], русский писатель

А.П.Платонов в молодости (1922 год)

Зрелый Платонов

* * *

Начало пути

Родился в многодетной семье слесаря железнодорожных мастерских. Учился в церковно-приходской школе, затем в городской. С 14 лет начинает овладение рабочими профессиями (слесаря, литейщика, помощника машиниста паровоза) — нужно было поддерживать семью. Мотив паровоза прошел через все его творчество, а трудное детство описано в рассказах о детях. Рано проявляет интерес к техническому изобретательству и одновременно — к литературе. Первая проба пера — юношеские стихи, вошедшие в его поэтический сборник «Голубая глубина» (1922). В 1918-1921 годах активно занимается журналистикой, совмещая ее с работой на железной дороге и учебой в Воронежском политехническом институте.

Рабочий-интеллигент. Воронеж

В 1922-1926 годах Платонов работает мелиоратором в Воронежской губернии и на строительстве электростанции. Он увлечен делом преобразования хозяйства, однако упорно продолжает заниматься литературой. Печатает публицистические статьи, рассказы и стихи в воронежских газетах и журналах и даже в московском журнале «Кузница». В публицистике Платонов этих лет — мечтатель-максималист, борец со стихийными силами в природе и жизни, призывающий к скорейшему превращению России «в страну мысли и металла», к подавлению влечений пола как препятствию на пути ко всеобщему братству. Вместе с тем, напряженные философско-этические искания Платонова этих лет (на него оказали влияния идеи А. Богданова, К. Э. Циолковского, Н. Ф. Федорова, В. В. Розанова) не позволяют ему слиться с пролетарской литературой. Пишет рассказы на темы деревенской жизни («В звездной пустыне», 1921, «Чульдик и Епишка», 1920), а также научно-фантастические рассказы и повести («Потомки солнца», 1922, «Маркун», 1922, «Лунная бомба», 1926), в которых вера в технический прогресс соединяется с утопическим идеализмом ремесленника-изобретателя.

Красная Каррозия

От «дела» к «слову»

В 1927 году Платонов оставляет службу и перебирается с семьей в Москву: писатель в Платонове победил инженера. Вскоре появляется повесть «Епифанские шлюзы», давшая название сборнику рассказов (1927). В этой повести в экспрессивно-сгущенной символике сюжета и языка дана острая метафора трагического и жестокого облика России, обреченность в ней рациональных начинаний. Платонов подвергает в это время критической ревизии не только свои социальные утопические воззрения, но и радикализм в сфере пола. В сатирической утопии-памфлете «Антисексус» (1928) высмеивается идея отказа от плотской любви в пользу общественной деятельности, а также документально-монтажная литература левых.
В этот период кристаллизуется поэтика Платонова: спрямленность в выражении идеи уступает место двойственности авторской позиции; устремленность в будущее сменяется поисками глубинных смыслов жизни — «вещества существования»; герои — одинокие изобретатели, странники, раздумчивые чудаки. Складывается неповторимая языковая фактура: стиль мастера основан на поэтических приемах и словообразовательном механизме языка, выявляющем скрытое, первичное значение слова. Выразительное косноязычие Платонова не имеет прецедентов в русской литературе, отчасти опираясь на традиции символизма, а также перерабатывая опыт авангарда и газетную лексику своего времени.

Новая поэтика нашла свое выражение в повестях «Ямская слобода» (1927), в которой Платонов продолжил деревенскую тему ранней прозы, «Город Градов» (1928) — сатире на советскую бюрократию, «Сокровенный человек» (1928) о приключениях «размышляющего пролетария» в годы гражданской войны. В этой прозе Платонов уходит от декларативно-иллюстративного представления утопической идеи к напряженному поиску алгоритма существования, подчиненного многоуровневому единству человека и извечных проблем бытия. Граница между внутренним миром человека и внешней средой, между живой и неживой природой становится проницаемой, понятия и вещи сближаются, а суть жизни проявляется на грани ее исчезновения.

Красная Каррозия

Героика ветхости

Сотканные из парадоксов угловатые герои, язык, сюжеты Платонова с трудом обретали признание современников. Успех публикаций в журналах «Красная новь», «Новый мир» вскоре сменяется критическими отзывами, редакторскими купюрами и отказами. Положение Платонова усугубляется бытовыми неурядицами: семья долго скитается по временным квартирам, пока в 1931 не поселяется во флигеле особняка на Тверском бульваре (ныне Литературный институт им.Герцена). 1929 год, год «великого перелома», принесший ужесточения в области литературной политики, сделал атмосферу вокруг Платонова еще более отчужденной. После публикации очерка «Че-Че-О» и особенно рассказа «Усомнившийся Макар» (1929) Платонов был обвинен в анархо-индивидуализме. Писателя перестают печатать — не помогает даже обращение к Горькому.
В 1928 Платонов завершает работу над романом «Чевенгур», однако целиком он увидел свет лишь в 1972 в Париже. Роман представляет собой многоплановое повествование, в котором лирика и сатира переплетены с философскими построениями и политическими аллюзиями. В основе сюжета — описание возникновения и гибели города-коммуны Чевенгур, куда приезжают после ряда приключений герои романа, сын утопившегося рыбака Саша Дванов и Дон Кихот революции Копенкин. В Чевенгурской коммуне «кончилась история» — очистив город от буржуев и «остаточной сволочи», уничтожив хозяйство, люди питаются дарами земли и солнца. Напавшие на город солдаты приносят окончательную гибель обитателям города. Роман пронизан двойственностью: коммуна — и идеал, и предмет осмеяния; федоровские воззвания к братству людей, воскрешению предков, предосудительности проявлений пола, которым Платонов был привержен в молодости, здесь иронически остраняются. Поэтика в «Чевенгуре» получает дальнейшее развитие: сюжет выражен неявно, речь персонажей и рассказчика не различаются; язык «корявый и афористически изысканный» (Е. Яблоков). Мерцание смыслов создает особую экспрессивно-вязкую среду неразрешенного трагического конфликта как основы существования. Этот конфликт универсален и не сводим лишь к разрыву между идеалом и практическим устройством жизни, к политическим и историческим реалиям.

Красная Каррозия

Тридцатые годы

В тридцатые годы с наибольшей силой проявляется талант Платонова. В 1930 он создает один из своих главных шедевров — повесть «Котлован» (впервые опубликована в СССР в 1987) — социальную антиутопию на темы индустриализации, трагико-гротескное описание краха идей коммунизма (вместо дворца выстроена коллективная могила). Платонов «подчинил себя языку эпохи» (И. Бродский), напряженная фактура которого определила тему разрыва идеала с действительностью, мотива истончения существования, щемяще-трагической отчужденности каждого живого существа.
Однако социальная атмосфера накалялась. На публикацию «бедняцкой хроники» «Впрок» (1931) — иронического описания коллективизации — следует резкая реакция Сталина, и Платонова перестают печатать. Даже рассказ на антифашистскую тему «Мусорный ветер» (1934) был осужден за гротеск и «ирреальность содержания».
В середине 1930-х Платонов — писатель, пишущий главным образом в стол. Вместе с тем, обилие замыслов переполняет писателя. Он напряженно работает. В это время им были написаны роман «Счастливая Москва», пьеса «Голос отца», статьи о литературе (о Пушкине, Ахматовой, Хемингуэе, Чапеке, Грине, Паустовском). После создания близкой по проблематике к «Чевенгуру» и «Котловану» повести «Ювенильное море» (опубликована в 1986) и пьесы «Шарманка» писатель постепенно удаляется от масштабных социальных полотен в мир душевных переживаний и любовных драм (рассказы «Река Потудань», «Фро», «Афродита», «Глиняный дом в уездном саду»), в которых усиливается психологическая моделировка персонажей; ироническое отношение к любви уступает место глубине психологического прочтения. Замечательны рассказы о детях («Семен», 1936) — в них сопрягаются героика «отдельного существования» с состраданием к сиротству человечества.
В 1933-1935 после поездки в Туркмению Платонов создает повесть «Джан». Ее герой, ведомый прометеевской страстью спасти свой вымирающий в пустыне народ, хочет научить людей счастливой жизни в коммуне, но терпит неудачу. Лирический и социально-утопический пласты соединились здесь в единое целое. Яркость фразы и слова, звукопись и ритм делают прозу Платонова 1930-х годов экспрессивно-насыщенной.

В 1937 Платонову удается опубликовать сборник рассказов «Река Потудань», который подвергся уничтожительной критике, Платонов снова в опале, его положение отягощается еще одним событием — в 1938 по сфабрикованному делу был арестован единственный сын Платонова, пятнадцатилетний подросток.

Красная Каррозия

Война и послевоенное творчество

В годы войны Платонов был фронтовым корреспондентом газеты «Красная звезда». В созданных им рассказах о войне сохраняется присущая Платонову неоднозначность оценок, атмосфера парадоксальности бытия, внутреннего конфликта человека и мира. Рассказ «Семья Ивановых» («Возвращение») вызвал резкую критику за «клеветничество» в адрес советской семьи.

В последние годы жизни писатель, на которого обрушивается новая волна нападок, вынужден искать обходных путей — он пишет вариации русских и башкирских народных сказок, работает над сатирической пьесой на тему американской действительности (с аллюзиями на СССР) «Ноев ковчег» (не закончена). Однако приспособиться к послевоенному террору Платонову было не дано: он вскоре умер от туберкулеза, которым заразился от сына, выпущенного из лагеря.

С 1980-х годов яркая самобытность мастера вызвала огромную волну интереса во всем мире. Большая часть произведений Платонова все еще находится в рукописях. Платонов — художник победившей музы: «темная воля к творчеству» и сокрушительная мощь слова многократно перекрыли узость времени и идей, которым он был предан.

Красная Каррозия

Общая характеристика творчества А.П. Платонова

Первой книгой А.Платонова была брошюра «Электрификация» (1921). Первая фраза тоже начиналась со слова «электрификация»: «Электрификация есть такая же революция в технике, с таким же значением, Октябрь 1917 г.». Второй книгой стал сборник стихов «Голубая глубина» (1923), что в большей степени отвечало традиционному пути будущих прозаиков в литературу.
Вера в революцию и науку, пафос технического переустройства мира определяли мировосприятие молодого Платонова и общую тональность его произведений начального этапа творчества. Андрей Платонов вырос в семье рабочего, талантливого изобретателя-самоучки, «героя труда» (так писали об отце писателя в воронежских газетах, неоднократно помещавших материалы о «примере пролетария») Свои первые газетные заметки писатель подписывал «Рабочий А. Платонов». Основной специальностью писателя была электротехника: он закончил воронежский политехникум по специальности электромонтер.

В течение нескольких лет Платонов работает как инженер-практик, сочетая практическую деятельность с литературой. Теплое — на грани физического ощущения — отношение к технике он передал своим героям: тонкое понимание технического устройства — мерило человеческой ценности во многих его произведениях. Ранние его литературные работы (статьи в газетах, стихи, фельетоны) несут на себе явную печать пролеткультовского мышления и пролеткультовской образности (культ «мы», воспевание машины, глобализм притязаний на преображение мира). Но «душевное» понимание машины станет особой, только его черточкой. «Истинный философ — механик» — вот твердое убеждение молодого писателя.
Вот лишь один эпизод из повести Платонова «Со¬кровенный человек». Герой повести — Фома Пухов - наблюдает картину попавшего в аварию железнодорожного состава: «Не глядя на лежащего машиниста, он засмотрелся на его замечательный паровоз, все еще бившийся в снегу.
— Хороша машина, сволочь!»
Погибший в аварии помощник машиниста удостоен краткой похвалы: «Жалко дурака: пар хорошо держал!»

Особая нежность, привязанность «технического человека» к машине (часто вытесняющие горе и тоску по людям) станет устойчивым смысловым комплексом, который будет определять лицо платоновской прозы в контексте литературы 1920—1930-х гг. Человек же, наоборот, с полным основанием может быть приравнен к техническому приспособлению— и это совсем не обязательно демонстрация бездушия или человеческой несостоятельности. «Железный инвентарь какой» — это своего рода комплимент Жачева терпеливому крестьянину, которого он избил как «наличного виноватого буржуя» (повесть «Котлован»). Устойчивые, сквозные темы и мотивы будут пронизывать все творчество Платонова. Сам он писал об этом так: «Мои идеалы однообразны и постоянны. Я не буду литератором, если буду излагать только свои неизменные идеи. Меня не станут читать». Но с важнейшими темами, образами, персонажами и даже сюжетами Платонов не расстанется до конца своей жизни. Уже в стихах Платонова важное место занимает образ странника. В ранних, дореволюционных, произведениях — это образ скорее традиционный: отправившийся за счастьем «туда, где нас нет», божий человек, босиком шагающий по проселочной дороге. После революции образ странника в творчестве Платонова приобретет символическое значение. «Новое странничество— о нем пишет Платонов не только в стихах, но и в первых прозаических произведениях, — перестает быть только физическим передвижением по земле или в космическом пространстве, оно становится путешествием мысли в поисках разгадки тайн вселенной». Поиски истины, счастья, смысла всеобщего существования станут в поэтике Платонова сквозным сюжетом, который объединит все его произведения в одну большую книгу. Дорога, пространство, которое преодолевает герой-странник, и время, которое у Платонова становится мерой пространства, — все это компоненты специфически платоновской модели сюжета. В стихах проявятся и закономерности поэтического «странноязычия» (или «косноязычия», или «юродивого» языка), которые позже — в прозе — составят ядро поэтики писателя. Вот пример одного из стихотворений молодого Платонова:
Лает пес осиротелый,
Лает с ничего,
Позабыв, что околела
Сука — мать его.
Любопытный эпизод, связанный с этим стихотворением, описан в воспоминаниях современника Платонова — Льва Гумилевского. Не зная, что эти строчки принадлежат Платонову, Гумилевский в разговоре с писателем привел их в качестве примера антилитературного текста, крайне резко отозвавшись о художественном мастерстве их автора. «Андрей Платонович как-то странно, внимательно посмотрел на меня, точно подозревая какую-то мистификацию, а затем, убедившись в моей искренности, сказал просто:
- Лев Иванович, ведь это мои стихи! <...> Что же тут плохого?
- Ну как же, Андрей Платонович, можно так писать: сука, мать его... Ведь это получаются матерные слова, разве вы не слышите?
- Ну, этого я не заметил. А еще что?
- Как что? Вы пишете: воет с ничего! Но по-русски так ведь не говорят. Говорят ни с чего!
- Ну, можно и так! — упорствовал он.
В неожиданной твердости его слов я почувствовал непреоборимое убеждение в том, что можно и так, как подсказывает его художественное чувство».

В раннем творчестве сформируется и идея Платонова об активном творческом переустройстве вселенной человеком. Одна из газетных статей Платонова называлась «Преображение»и была посвящена будущей победе человека во вселенной: «В этот день весны преображенного мира, день утверждения всечеловеческой радости, день веры в преображающую пла¬менную силу человека— выше стоит над нами старое солнце, дальше открыта светлая бесконечность...»

Оптимистический пафос и мажорная тональность очень скоро сменятся в творчестве Платонова на «ветхую грусть» и «тоску тщетности», но сама идея о том, что «человечество— художник, и глина— вселенная», в творчестве писателя будет разрабатываться и дальше. Поменяется только ее философская оценка— утопические проекты города «победившего социализма» (роман «Чевенгур») или общепролетарского дома (повесть «Котлован») будут осмыслены в трагическом ключе.

Художественное исследование утопии станет тем смысловым вектором, который определит творческую эволюцию Платонова. Писатель будет все время проверять новое, постреволюционное «техническое устройство» на прочность, удостоверяться в его надежности. По сути, все его творчество станет испытанием утопии, а основные этапы этого исследования— испытание будущего, испытание прошлого, испытание настоящего.

Испытанию будущего посвящены научно-фантастические произведения Платонова. К ним следует
отнести рассказы «Маркун» (1921), «Потомки солнца» (1922), «Рассказ о многих интересных вещах» (1922), повесть «Эфирный тракт» (1926—1927).

Основу сюжета во всех этих произведениях составляют приключения технической идеи. «Маркун» рассказывает об изобретении вечного двигателя, «Эфирный тракт» — об открытии законов «выращивания» вещества, «Рассказ о многих интересных вещах» — об изобретении способа получать воду в пустыне с помощью электричества (пожалуй, последний проект был не столь утопичен, как остальные: спустя год после публикации рассказа Платонов получает патент на изобретение «электрического увлажнителя корневых систем и корнеобитающего слоя почвы»).

Техническая идея почти всегда побеждает, однако платой за это становится судьба ученого — ни один технический проект не научил человека преодолевать смерть. Платонова интересуют не сюжетные хитросплетения, а самое главное — место и роль человека во вселенной, взаимосвязь природы и науки, про¬блема человеческого счастья. Как у подлинного исследователя, у Платонова нет готового ответа на вечные вопросы. Почти всегда он предлагает несколько вариантов решения — и ни с одним не соглашается однозначно.
Итогом научно-фантастических опытов Платонова станет серьезное сомнение в состоятельности гло¬бальных технических проектов. Грандиозный план переустройства вселенной понимается теперь писателем как утопический. Сомнение — вот основной итог философских и художественных исканий молодого писателя.

Испытание прошлого ведется Платоновым на материалах эпохи Петра I. Повесть «Епифанские шлюзы» (1927), которая стала литературным «дебютом» Платонова — на сей раз в роли профессиональ-
ного писателя, посвящена реформаторской деятель¬ности Петра I: в основе произведения лежат реальные исторические факты. В 1699—1704 гг. предпринималась попытка создания канала между Волгой и Доном. Исполнителем проекта был английский «мастер шлюпного дела» капитан Перри. В связи с Се¬верной войной канал был заброшен, Перри вернулся на родину.

Движение сюжета повести следует жестокой логике победы реальности над мечтой. Невеста Перри (Платонов сохраняет подлинную фамилию англий¬ского инженера) извещает его о своей свадьбе с другим; проект, в работу над которым полностью погружается инженер, на практике оказывается неосуществим — в шлюзах недостаточен уровень воды; крепостные бегут со строительства. Реализация проекта заканчивается казнью Перри.
Трагедия героя повести состоит не в попытке «пе¬реиграть» мироздание— он отличный знаток своего дела и претендует лишь на то, что посильно для человека. Перри казнен по приказу царя— инициатора проекта, не увидевшего его реализации. Механизм государственной власти не терпит сбоев.

«Епифанские шлюзы» посвящены далекой истории — написанные следом «Сокровенный человек» и «Чевенгур» обращены в недавнее прошлое. Ключевые мотивы платоновской поэтики, важнейшие составляющие его художественного мира получают в них дальнейшее развитие и наполняются новыми значениями. Странники, бредущие по неизвестному миру в поисках смысла пролетарской революции и вечной истины, вновь появляются на страницах платоновской прозы. История утопического города Чевенгура — это «сказка», которая упорно не хочет становиться «былью». Она рушится на глазах тех, кто считал себя ее героями. Революция, которая не нахо-Дит места в душе исконного пролетария Пухова,—главная тема «Сокровенного человека». Истина и счастье в очередной раз ускользают от платоновских героев.

Испытание настоящего — тема произведений Платонова конца 1920 — начала 1930-х гг.: «Города Градова», «Усомнившегося Макара», очерка «Че-Че-О». Наиболее значительными из всего созданного в этот период являются повести «Котлован», «Ювенильное море», «Джан». Вскоре после публикации расска¬за «Усомнившийся Макар» и повести «Впрок» Пла¬тонов подвергается жестокой критике как «кулацкий агент», «классовый враг», замаскировавшийся «юродивый бедняк». Публикация всех последующих произведений стала делом почти нереальным: Платонову удается изредка печатать лишь свои литературно-критические работы.

Последний этап творчества Платонова связан с деятельностью фронтового корреспондента газеты «Красная звезда». Главные темы этого периода — жизнь и смерть — осмысляются писателем на кровавом, жестоком до непереносимости материале. Но за время войны Платоновым написано несколько рассказов о любви — в том числе «Афродита» и «Семья Иванова». Последний рассказ вновь вызвал поток проработочной критики: на этот раз Платонова объявили автором «клеветнического», «декадентского» произведения. Последнее опубликованное произведение писателя — сказка «Две крошки». Мир сказки — вывернутый наизнанку мир раннего творчества: бесконечное пространство, которое было мало изобретателям в фантастических рассказах, сворачивается в точку, чтобы исчезнуть насовсем. Таков закономерный итог эволюции утопии — превратившись в антиутопию, она перестает существовать в тот момент, когда в произведении ставится последняя точка.

Красный барон

здесь Перечень книг и сами книги

Красная Каррозия

ПУБЛИЦИСТИКА ПЛАТОНОВА.

ДУША МИРА

Женщина и мужчина — два лица одного существа — человека; ребенок же является их общей вечной надеждой.

Некому, кроме ребенка, передать человеку свои мечты и стремления; некому отдать для конечного завершения свою обрывающуюся великую жизнь. Некому — кроме ребенка. И потому дитя — владыка человечества, ибо в жизни всегда господствует грядущее, ожидаемое, еще не рожденная чистая мысль, трепет которой мы чувствуем в груди, сила которой заставляет кипеть нашу жизнь.

Женщина осуществляет ребенка своею кровью и плотью, она питает человечество. Она сводит небо на зем-лю, совершенствуя человека, поднимая его, очищая сменой поколений его горящую жаждущую душу.

Если дитя — владыка мира, то женщина — мать этого владыки, и смысл ее существования — в сыне, в своей радостной надежде, творимой сыном. Т. е., смысл ее жизни такой же, как и у всего человечества — в будущем, в приближении родного и желаемого. И потому в женщине живет высшая форма человеческого сознания — сознание непригодности существующей вселенной, влюбленность в далекий образ совершенного существа — сына, которого нет, но который будет, которого она уже носит в себе, зачатою совестью погибающего мира, виноватого и кающегося.

Женщина перегоняет через свою кровь безобразие и ужас земли. Своей пламенною любовью, которой она и сама никогда не понимала и не ценила, своим никогда не утихающим сердцем, она в вечном труде творчества тайной идущей жизни, в вечном рождении, в вечной страсти материнства — ив этом ее высшее сознание, сознание всеобщности своей жизни, сознание необходимости делать то, что уже делает, сознание ценности себя и окружающего — любовь.

Но что такое женщина? Она есть живое действенное воплощение сознания миром своего греха и преступности. Она есть его покаяние и жертва, его страдание и жертва, его страдание и искупление.

Кровавый крест мира с смеющейся, прекрасной жертвой. Это — женщина, это ее тайное сокровенное существо. Она улыбается, истекая кровью, кричит от боли, когда рождает
человека, а после любит без конца то, что ее мучило. Ее ребенок — высокий взлет ее мощной, творческой, сияющей души, проломленный путь в бесконечность, живая теплая надежда, которую женщина держит в своих материнских радостных руках.

Женщина — искупление безумия вселенной. Она — проснувшаяся совесть всего, что есть. И эта мука совести с судорожной страстью гонит и гонит человечество вперед по пути к оправданию и искуплению. И в первом ряду человечества — ее любовь и сердце — женщина, с стойкостью вождя пробивающая вперед через горы греха и преступлений, с испуганными наивными глазами ребенка, которые страшнее всякого страха своей затаенной упорностью и неискушенностью; перед этим взором улыбающейся матери отступает и бежит зверь.

Страсть тела, двигающая человека ближе к женщине, не то, что думают. Это не только наслаждение, но и молитва, тайный истинный труд жизни во имя надежды и возрождения, во имя пришествия света в страдающую распятую жизнь, во имя побед человека. Открытая нежность, живущая в приближении к женщине, — это прорыв каменных стен мировой косности и враждебности. Это величайший момент, когда всех черных змей земли накрывает лед смерти. В тишине засветившейся нежности матери-женщины погибают миры со всеми солнцами. Восходит новый тихий свет единения и любви слившихся потоков всех жизней, всех проснувшихся существ.

Безмолвие любви — последнее познание двух душ, что одно. И женщина знает, что мир и небо, и она — одно, что она родила всё, оттого у нее нет личности, оттого она такая неуловимая и непонятная, потому что отдалась всему, приобрела сердцем каждое дыхание.

Познав себя, женщина познала вселенную, она стала ее душой, ее возлюбленной мира, гордой гранитной надеждой. Она доведет страдающую жизнь до конца пути.

Женщина — тогда женщина, когда в ней живет вся совесть темного мира, его надежда стать совершенным, его смертная тоска.

Женщина тогда живет, когда желание муки и смерти в ней выше желания жизни. Ибо только ее смертью дышит, движется и зеленеет земля.

Не увидеть рай, а упасть мертвой у врат его — вот смысл женщины, а с нею и человечества.

Последний ребенок женщины — ее Великий Сын искупит мир и себя.
Мыслитель Отто Вейнингер, вышедший из недр буржуазии, в своей главной книге «Пол и характер» про-клял женщину. «Мужчина, представляющий собою олицетворение низости, стоит бесконечно выше наиболее возвышенной из женщин», — написал он и, развивая мысль, утверждал, что существование женщины — одна случайность и насмешка, и доказал это распространенностью сводничества среди женщин. Мужчинам Вейнингер отдал все, что отнял у женщин, но забыл, что, если женщины — сводницы, то мужчины — снохачи.

Я бы мог опровергнуть его книгу от начала до конца, но сделаю это в другом месте. Нас эта книга интересует, как вопль погибающего — ибо, вынув душу из мира — женщину — Вейнингер зашатался и исчез в вихре безумия (он убил себя юношей). Прощение,честному.

.Революция отдала в руки женщины все силы жизни , главенство над ее ростом и расцветом. Нет ничего в мире выше женщины, кроме ее ребенка. Это она знает и сама.

Ибо в конце концов женщина лишь подготавливает искупление вселенной. Совершит это искупление ее ди- тя, рожденное совестью мира и кровью материнского сердца.

Да приблизится царство сына (будущее человечества) страдающей матери и засветится светом сына погибающая в муке родов душа её.

Красная Каррозия

О ЛЮБВИ

Есть в мире два знания: одно только удивляет, другое очаровывает. Ученые нашли, что скорость световых и электрических волн в эфире равна 300 000 километр, в секунду; что человек в конце концов только животное, сумевшее передразнить своими действиями мир и тем приспособившееся к нему и отчасти победившее
его.

Повторение в течение веков и веков, скажем, такого процесса, как зажигание вулканической лавой или молнией лесов, самовозгорание торфа, степей и т. д.,— повторение этих явлений родило в животном — предтече человека — чувство как бы вечной необходимости
в огне.

Раньше вся земля жила более лихорадочной, более юной, свирепой жизнью. Огонь, естественный огонь, чаше видели животные. Если сейчас появление огня в природе пугает даже человека, то когда-то могло быть и наоборот — исчезнувшие лесные и болотные пожары могли ужаснуть животных, привыкших в течение веков к неугасимому огню на горизонте. И изобретателем огня было то животное, которое приволокло потухающее дерево из сгоревшего леса и зажгло им другой лес, чтобы успокоить этим себя и свою самку, т. к. они привыкли к пламени и отсутствие его для них ужасно и неестественно.

Это только, конечно, предположение, а не исторический факт. В прошлые времена да и теперь в большинстве случаев, сначала является вещь, а потом, вырастает потребность в ней. Такие области знания, как физика эфира, теория электричества — таят в себе такие глубокие тайны, что их открытие будет долго ослеплять и поражать человечество.

Наука —красавица, но только своими одеждами. Она — свет чистый и до конца прозрачный, но не теплый,, и не холодный. Этот неморгающий глаз человечества смотрит и смотрит, но не любуется, а думает, и, как глаз, наука нужна, чтобы только видеть и освещать.
И есть другое знание, которое очаровывает и перед которым благоговеют. Назвать его знанием в полном смысле нельзя. Это другое, и вы сами увидите что.

Я вам расскажу о-силе, которая настолько сильна, что может обессилить себя и перестать быть силой, о красоте, которая может стать безобразием и чудовищем, если захочет, о свободе, для которой сладка и желанна бывает неволя, и об истине, которая одевается ложью и все-таки бывает истиной, настолько она всемогуща. Жизнь смеется и из гробов. Когда мне приходилось об этом говорить с маленьким мальчиком, я объяснял ему как можно понятней и проще мир и жизнь и что нужно делать, чтобы и мальчику и мне жилось хорошо, то на мой вопрос, как назвать ту ласковую силу, которая в нас бьется и ведет нас к счастью и силе, мальчик отвечал: моя мама.

Другой человек, писатель, после долгого разговора крикнул; так это же жизнь, как хорошо! И он сам сказал, как легко ему стало после того, как он понял жизнь, оказывается, он ее не понимал. А до этого он сидел угрюмый и бледный, со скорчившейся от тоски душой.
Над народом не надо смеяться, даже когда он по-язычески верит в свою богородицу. Сознание, что на небе есть благая богородица — роднее и ласковей матери, дает сердцу мужика любовь и силу, и он веками ходит за сохой и работает и живет как мученик. Если мы хотим разрушить религию и сознаем, что это надо сделать непременно, так как коммунизм и религия несовместимы, то народу надо дать вместо религии не меньшее, а большее, чем религия. У нас же многие думают, что веру можно отнять, а лучшего ничего не дать. Душа нынешнего человека так соорганизована, так устроена, что вынь только из нее веру, она вся опрокинется и народ выйдет из пространств с вилами и топорами и уничтожит, истребит пустые города, отнявшие у народа его утешение, бессмысленное и ложное, но единственное утешение.

Вы скажете, но мы дадим народу взамен религии науку. Этот подарок народ не утешит (слово обведено Платоновым). Наука в современном смысле и существует-то только 100—150 лет, религия же насчитывает десятки тысяч лет. Что же сильнее и что глубже въелось в нутро человека? Сами ученые, самые вожди почти все были верующими людьми.

Наука еще стоит на таком низком уровне, что не может быть руководительницей человека, силой, стоящей выше его. Жизнь еще пока мудрее и глубже всякой мысли, стихия неимоверно сильнее сознания, и все попытки заменить религии наукой не приведут к полной победе науки.

Людям нужно другое, более высшее, более универсальное понятие, чем религия и чем наука. Люди хотят понять ту первичную силу, ту веселую буйную мать, из которой все течет и рождается, откуда вышла и где веселится сама эта чудесная бессмертная жизнь, откуда выросла эта маленькая веточка — религия, которая теперь засыхает, и на ее месте, на одном с ней стволе вырастает другой цветок — наука, память человечества о своем труде в прошлые времена.
Сами мы должны прежде других проникнуться до конца этой силой, чтобы понять ее и передать это понятие другим.

Скажу все до конца. До сих пор человечество только и хотело ясного понимания, горячего ощущения той вольной пламенной силы, которая творит и творит, и разрушает вселенные. Человек — соучастник этой силы, и его душа есть тот же огонь, каким зажжено солнце и в душе человека такие же и еще большие пространства, какие лежат в межзвездных пустынях.

Человек хочет понять себя, чтобы освободиться от ложных понятий греха и долга, возможного и невозможного, правды и лжи, вреда и выгоды и т. д. Когда поймет человек себя, он поймет все и будет навсегда свободен. Все стены падут перед ним, и он наконец воскреснет, ибо настоящей жизни еще нет.

Что поймет вперед человек — себя или природу, — это не важно, это все равно.

Почему же это так? Раз человек и вселенная — одно, и человек сам та же сила, которая бьется и дышит в звездах и траве, то что же ему не понятно, что его мучит и мешает жить, мешает быть вполне той вольной чудесной силой, которая ничем не ограничена и для которой нет невозможного, что живому человеку мешает быть жизнью, для чего ему потребовалось объяснение и понимание мира и жизни, чтобы жить? Ведь вон трава растет, пока ей растется, и не знает ни горя ни радости в человеческом смысле. Ведь радость че-ловек понял только после горя.

Объяснить эту великую историческую работу всего человечества — значит объяснить все. Попробую это сделать.

Вся задача и ее решение лежат в пределах самого человечества и не распространяются дальше. И вся разгадка лежит в сознании (слово подчерк-нуто А. Платоновым) человека, в его мысли — этом новом молодом чувстве человека, присущем только человеку и больше никому и ничему.

В порядке борьбы за существование в каких-то организмах, предшествующих человеку, родилась мысль, как новая могучая органическая функция для жизни и победы. В человеке мысль достигла своего расцвета, высшей силы и совершенства. Этот новый орган жизни требует себе соответствия, равновесия с миром. Если чувства, которые гораздо древнее мысли, уже нашли общую, уравновешивающую их в мире, точку в форме наслаждения, то мысль еще не твердо стоит в мире, мысль, так сказ., не сбалансирована с природой и от этого происходит всякая мука, отрава и порча жизни. Чувство расцветает в миге наслаждения — и чувство нашло себе пищу, уравновесилось, усиливается и служит целям человека. Мысль не нашла себе еще ответа. Ответить же и удовлетворить мысль сможет только истина, и не осколки истины (часть истины — всегда ложь, только вся истина — истина), вся истина.

Ту трепетную силу, творящую вселенные, чувство назвало бы именем блага и наслаждения. И чувство назвало эту силу так. Мысль назвала бы эту силу истинной, но еще назвала бы ее так; и до того момента, пока мысль не обнимет всю вселенную и не сознает ее как истину, человечеству будут нужны разные религии., разные науки и всякие другие условные значки, дымные образы, где как будто уже светится истина, Найдены все концы, но этого еще нет на самом деле, раз идет время и сменяются, отвергаются и забываются веры и знания. Чувство родилось давно и уже слилось с душою мира. Мысль не слилась, не совпала еще; а только ищет этого слияния в полном познании мира.

Это неравновесие мысли и мира, т. е. отсутствие истины, произвело историю человечества, т. е. труд на протяжении веков.

Значит, религия и науки — это попытки слияния мысли с миром. Но мысль — чисто человеческое свойство и весь вопрос о так наз. истине наш, так сказать, местный вопрос.

Этот вопрос и мешает нам жить, мешает воскреснуть для полной, настоящей всесильной жизни (выделено Платоновым). Чтобы найти жизнь — надо решить этот вопрос, уравновесить истиной голодное человеческое сознание. Познанный же мир все равно что покоренный.

А раз мы покорим мир, мы освободимся от него и возвысимся над ним, создадим иную вселенную.

Маленькая как будто вещь, мысль, требует себе работы и удовлетворения — и родила своим существованием то мучительное состояние, что человек ищет смысла, будучи сам смыслом, хочет изменить мир и не знает для того хорошего оружия, а всякое оружие находится э его же руках. Весь мир должен стать равен человеческой мысли — в этом истина.

Вот в чем суть.

До наших пор человек, стремясь овладеть истиной мира для его покорения, как требует его новая органическая сила — мысль, человек создавал только миражи истины, обманчивые видения ее в виде религий и наук. Теперь подошло время, когда человек действительно может познать мир, овладеть истиной о нем. [...]

Красная Каррозия

Философская повесть Андрея Платонова «Котлован» была написана в декабре 1929 — апреле 1930 года. В Ее тема — несопоставимость идеи и ее воплощения: грандиозного строительства и цены, которую пришлось заплатить за социальную утопию..

«…После похорон в стороне от колхоза зашло солнце, и стало сразу пустынно и чуждо на свете; из-за утреннего края района выходила густая подземная туча, к полуночи она должна дойти до здешних угодий и пролить на них всю тяжесть холодной воды. Глядя туда, колхозники начинали зябнуть, а куры уже давно квохтали в своих закутах, предчувствуя долготу времени осенней ночи. Вскоре на земле наступила сплошная тьма, усиленная чернотой почвы, растоптанной бродящими массами; но верх был еще светел — среди сырости неслышного ветра и высоты там стояло желтое сияние достигавшего туда солнца и отражалось на последней листве склонившихся в тишине садов. Люди не желали быть внутри изб — там на них нападали думы и настроения — они ходили по всем открытым местам деревни и старались постоянно видеть друг друга; кроме того, они чутко слушали — не раздастся ли издали по влажному воздуху какого-либо звука, чтобы услышать утешение в таком трудном пространстве. Активист еще давно пустил устную директиву о соблюдении санитарности в народной жизни, для чего люди должны все время находиться на улице, а не задыхаться в семейных избах. От этого заседавшему активу было легче наблюдать массы из окна и вести их все время дальше.
Активист тоже успел заметить эту вечернюю желтую зарю, похожую на свет погребения, и решил завтра же с утра назначить звездный поход колхозных пешеходов в окрестные, жмущиеся к единоличию деревни, а затем объявить народные игры.
Председатель сельсовета, середняцкий старичок, подошел было к активисту за каким-нибудь распоряжением, потому что боялся бездействовать, но активист отрешил его от себя рукой, сказав только, чтобы сельсовет укреплял задние завоевания актива и сторожил господствующих бедняков от кулацких хищников. Старичок председатель с благодарностью успокоился и пошел делать себе сторожевую колотушку…»

Красная Каррозия

Из истории создания повести «Котлован»

Даты работы над рукописью проставлены самим автором — декабрь 1929 — апрель 1930 г. Такая хронологическая точность далеко не случайна: именно на этот период приходится пик коллективизации.

Точные даты недвусмысленно указывают на конкретные исторические события, составившие рамку пове¬ствования.
7 ноября 1929 г. появилась статья Сталина «Год великого перелома», в которой обосновывалась политика сплошной коллективизации;
27 декабря Сталин объявил о «начале развернутого на¬ступления на кулака» и о переходе к «ликвидации кулачества как класса»;
2 марта 1930 г. в статье «Головокружение от успехов» Сталин ненадолго затормозил насильственную коллективизацию, а в апреле «Правда» опубликовала его статью «Ответ товарищам колхозникам».

«Котлован» создается даже не по горячим следам — он пишется практически с натуры: хронологическая дистанция между изображаемыми событиями и повествованием отсутствует.

Замысел «Котлована» относится к осени 1929 г. Платонов в это время работал в Наркомате земледелия по своей технической специальности — в отделе мелиорации — и занимался проблемами мелиорации в Воронежской области. На это же время пришлась жестокая проработка его рассказа «Усомнившийся Макар» (рассказ был опубликован в журнале «Октябрь», 1929, № 9). Ясно и внятно изложив свои сомнения в новом мироустройстве, Платонов обратил на себя внимание высших инстанций: «идеологиче¬ски двусмысленный» и «анархический» рассказ попал на глаза Сталину — и его оценка послужила сигналом для травли Платонова

Генеральный секретарь РАППа Л. Авербах одновременно в двух журналах — провинившемся «Октябре» (№ 11 за 1929 г.) и «На литературном посту» — опубликовал статью «О целостных масштабах и частных Макарах». Авербах понял смысл и пафос платоновского рассказа абсолютно точно: «Тяжело и трудно жить низовому трудящемуся... Тяжело и трудно ему потому, что заботимся мы о домах, а не о душе, о целостном масштабе, а не об отдельной личности, о будущих заводах, а не о сегодняшних яствах».

Рассказ Платонова действительно не вписывался в официальную идеологию по всем пунктам. Обязательный пафос самозабвенного служения будущему — но не настоящему — «подменяется» у Платоно¬ва напряженным вниманием именно к «сегодня» и «сейчас». Вместо героического преобразователя мира, героя поступка, писатель показывает «задумавшегося» человека, «рефлексирующего меланхолика». Итогом внутренней эволюции героя, с точки зрения идеологии, должна была стать душевная монолитность и непоколебимая уверенность в своей правоте — Платонов же выбирает в герои «усомнившегося Макара».

Обвинение, сформулированное Авербахом, полностью отвечало социальному заказу: «А нас хотят разжалобить! А к нам приходят с проповедью гуманизма!» Литература должна утверждать волю «целостного масштаба», а не права «частного Макара» — вот что требуется от «настоящего» писателя.

Охота на «гуманистов» развернется с еще большим размахом в 1930—1931 гг., а Платонов зимой и
весной 1930 г. будет работать над повестью «Котлован». Недопустимо «контрреволюционные» антитезы вновь будут пронизывать все повествование: «личная жизнь»— и «общий темп труда», «задумавшийся» герой — и строители «будущего неподвижного счастья». О публикации такого произведения не могло быть и речи. Впервые повесть была издана в нашей стране только в 1987 г. («Новый мир», 1987, № 6).